Комментарии к "Феноменологии духа". Предисловие.

1

Теперь я приступаю к комментированию собственно «Феноменологии духа». Для этого у меня три причины.

1.               Необходимость в донесении до нашего современника идей и способов их развития самим Гегелем.

2.               Необходимость устранения его ошибок, недомолвок, слабого понимания некоторых моментов, которые нам сегодня стали более ясными.

3.               Наконец, следуя тексту, легче сохранять дисциплинированность и в параллельном изложении моих собственных взглядов.

«Феноменология духа» считается одним из труднейших, если не самым трудным дли понимания произведением философской литературы. В основном трудность и запутанность изложения «Феноменологии духа» проистекают из того, что, поскольку в ней всякое более высокое формообразование сознания повторяет и включает в качестве моментов диалектические ступени предше­ствовавших стадий и формообразований, постольку Гегель ста­рается провести и некоторое повторяющееся единство словесного выражения. Этот формализм приводит к тому, что, например, терминология, ясная в применении к одной стадии, на другой пре­вращается в сплошное иносказание. Конкретному историческому приурочению того или иного момента Гегель помогает иногда лишь вскользь упомянутым термином, специфическим выраже­нием или скрытой цитатой. Догадки, основанные на знании исто­рии культуры и философии, сплошь и рядом не достигают цели.

Язык Гегеля, даже в устной речи, шокировл Шиллера и Гёте. Но, несмотря на своеобразную лексику, небрежную конструкцию, стилистически причудливые обороты и сбивающие с толку по­вторения местоимений, — это язык заметно яркого стиля: тяже­ловесный и в то же время выспренный, архаический по соста­ву и смысловому значению слов, вдруг прерываемый метким афоризмом, смелым сочетанием слов и почти публицистической риторикой.

Немецкие термины у Гегеля частью — оригиналь­ные, его собственные термины, частью — традиционные термины докантовской, т. е. преимущественно вольфовской философии, на­ряду с которыми, однако, свободно удерживается латинская тер­минология Спинозы.

2

Итак, комментируем философию Гегеля. Уверяю вас, что вы обнаружите, что эта философия абсолютно неизвестна нашему времени. И никогда не была известна никому, кроме, может быть, самого Гегеля.

Я так же понимаю в ней лишь немногое. И это немногое попытаюсь здесь изложить, взяв за основу сами тексты Гегеля. Потому что это хотя и немногое, но очень важное для понимания диалектического мышления. Надеюсь, что и сам проникну в эту философию глубже, и другим помогу.

Начну, как я сказал,  с "истока и тайны гегелевской философии" - с "Феноменологии духа".

Сам Гегель рекомендует при изучении философии ограничиваться Введениями и Предисловиями, а в основной текст лезть только при крайней необходимости. Так мы и поступим. Пока. А там - видно будет.

Но мы тут же вступаем в противоречие с самим Гегелем. Вернее, он сам противоречит себе. Говорит, что надо знакомиться с Введениями и Предисловиями, а сам что вытворяет?! Полюбуйтесь!

Г.В.Ф.Гегель
Феноменология духа.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Цитата:

[ I. Научная задача нашего времени. – 1. Истина как научная система. ] – Объяснение в том виде, в каком его принято предпосылать произведению в предисловии, – по поводу цели, которую ставит себе в нем автор, а также по поводу его побуждений и того отношения, в каком данное произведение, по его мнению, стоит к другим, прежним или современным, опытам разработки того же предмета, – такое объяснение в философском сочинении как будто не только излишне, но по сути дела даже не соответствует и противоречит цели его. Ибо то, как в предисловии было бы уместно говорить о философии и что было бы уместно сказать, – дать, например, историческое разъяснение тенденции и точки зрения, общего содержания и результатов, показать связь разноречивых утверждений и уверений, касающихся истинного, – это не может считаться тем способом, каким следовало бы излагать философскую истину.

Оказывается, всякие Введения и Предисловия не только не соответствуют жанру философии, но и противоречат ему! Мол, так философскую истину излагать нельзя! А почему нельзя? И как - можно?

Цитата:

Кроме того, так как философия по существу своему относится к стихии всеобщности, которая включает в себя особенное, то в ней чаще, чем в других науках, впадают в иллюзию, будто в цели и в конечных результатах выражается сама суть дела, и даже в совершенной ее сущности, рядом с чем выполнение, собственно говоря, несущественно. Напротив того, в общем представлении о том, что такое, например, анатомия, – скажем, знание частей тела в их лишенном жизни наличном бытии, – мы (в этом убеждены все люди) еще не располагаем самой сутью дела, содержанием этой науки, а должны, сверх того, позаботиться об особенном.

Гегель не спешит дать нам ответы. Он еще более углубляет противоречие между содержанием философии и традиционной, нефилософской, литературно-научной формой этого изложения. Мол, достаточно как-то рассказать о целях, которыми руководствовался философ в своем исследовании реальности, и его результатах - и все в ажуре!

Если в стихии конкретных наук следует раскрыть их конкретное содержание, то в стихии философии, которая занимается всеобщим, вроде как и нет и не может быть никакой конкретики! Никакого конкретного содержания у всеобщего нет. Так о чем же заботиться? Как не об абстрактном, лишенном всякого конкретного содержания, высказывании, о всеобщем?

Знакомая картина философии современности. Говорим либо все ни о чем, либо ничего обо всем.

Гегелю такое обывательское понимание философского всеобщего крайне не нравится. Он полагает, что такая "философия" - пустозвонство и схоластика. Он будет доказывать необходимость исключения из философии пустозвонства, схоластики и софистики во всех своих произведениях. И, что существенно, умудряется ведь как-то избегать их сам!

Цитата:

Далее, когда речь идет о таком агрегате сведений, который не имеет права именоваться наукой, обмен мнений о цели и тому подобных общих вопросах обыкновенно не отличается от того описательно-исторического и не прибегающего к понятиям способа, каким говорится и о самом содержании – о данных нервах, мышцах и т.д. Но в философии получилось бы несоответствие между применением такого способа изложения и тем обстоятельством, что сама философия признает его неспособным выразить истину.

Когда приводят описание предметов, не затрагивающих самого описания, тогда абсолютная изоляция мышления и познаваемого объекта естественна. Однако, когда познание познает самого себя, т.е. познание же, когда встает вопрос об истинности понятия истины - определение истины истинно? или нет? - ситуация кардинально меняется. Одно дело - считать нечто истинным, и совсем другое - истинное познание истины. Нельзя выразить истинное определение истины вне этого самого определения. Истина должна быть определена не как нечто, чуждое мышлению, а как соотношение мышления с самим собой. А это - уже другая тема, нежели соотношение мышления с другим вне себя.

Цитата:

Точно так же определением того отношения к другим трудам, посвященным тому же предмету, какое рассчитывает занять философское произведение, привносится чуждый интерес и затемняется то, что важно при познании истины.

Мол, через определения различий с предыдущими философскими работами, мы указываем на место настоящей философской истины. Однако, само различие есть граница сути дела. Различие есть там, где суть дела перестает быть. Говоря о различии философских систем, мы выходим за пределы философии вообще, занимаемся не-философией, а уже выше обруганным внефилософским резонерством. Различие философских систем должно рассматриваться только внутри самой философии. Как различные моменты тотального философского движения мышления к истине.

Цитата:

Противоположность истинного и ложного так укоренилась в общем мнении, что последнее обычно ожидает или одобрения какой-либо имеющейся философской системы, или несогласия с ней, а при объяснении ее видит лишь либо то, либо другое. Общее мнение не столько понимает различие философских систем как прогрессирующее развитие истины, сколько усматривает в различии только противоречие. Почка исчезает, когда распускается цветок, и можно было бы сказать, что она опровергается цветком; точно так же при появлении плода цветок признается ложным наличным бытием растения, а в качестве его истины вместо цветка выступает плод. Эти формы не только различаются между собой, но и вытесняют друг друга как несовместимые. Однако их текучая природа делает их в то же время моментами органического единства, в котором они не только не противоречат друг другу, но один так же необходим, как и другой; и только эта одинаковая необходимость и составляет жизнь целого. Но, с одной стороны, по отношению к философской системе противоречие обычно понимает себя само не так, а с другой стороны, постигающее сознание сплошь и рядом не умеет освободить его от его односторонности или сохранить его свободным от последней и признать взаимно необходимые моменты в том, что кажется борющимся и противоречащим себе.

Истинное и ложное - взаимообусловленные понятия в мышлении. Уберите одно - исчезнет другое. Истинное и ложное есть моменты процесса познания, в котором они есть целое, познания, постоянно делающего нечто ложным, хотя оно недавно было истинным, и нечто истинным, хотя оно недавно было ложным. Истина, как и ложь, есть характеристика движения познания, а не изолированные от познания, отвязанные друг от друга сущности, могущие быть одна без другой.

Цитата:

Требование подобного рода объяснений, точно так же как и удовлетворение его, легко сходит за занятие самим существом дела. В чем же могла бы лучше выразиться внутренняя суть философского сочинения, как не в целях и результатах его, и как иначе эти последние можно было бы выявить определеннее, как не по их различию от того, что еще порождается эпохой в той же сфере? Но если такой способ действия считать чем-то большим, чем началом познавания, если его считать действительным познаванием, то в самом деле его надо причислить к уловкам, дающим возможность не касаться самой сути дела и сочетать видимость серьезности и радения о ней с фактическим избавлением себя от них.

Итак, когда мы в работе, претендующей на философичность, обнаруживаем только цели, сформулированные автором, результаты, полученные автором, отличие его результатов от других авторов - это еще не философия. Ибо...

Цитата:

Ибо суть дела исчерпывается не своей целью, а своим осуществлением, и не результат есть действительное целое, а результат вместе со своим становлением; цель сама по себе есть безжизненное всеобщее, подобно тому как тенденция есть простое влечение, которое не претворилось еще в действительность; а голый результат есть труп, оставивший позади себя тенденцию.

Суть постройки дома не исчерпывается целью постройки дома. Эта суть исчерпывается своим осуществлением в материализованности, предметности того, что мы называем домом. Мы должны в нем жить, а не иметь тенденцию к жизни в собственном доме. И когда наш дом станет материализованным результатом нашей тенденции, он все еще несет в себе наши субъективные цели, правда опредмеченные. Без этого опредмечивания нет дома. Есть только труп, не ожившая мечта.

Философия - дом мышления. И в ней необходимо осуществление, материализация целей и стремлений мышления. Необходима работа по низведению абстрактного, неразвитого всеобщего в мышлении в его конкретную, доступную для практики форму. Философия есть движение от абстрактного к конкретному.

Цитата:

Точно так же различие есть скорее граница существа дела; оно налицо там, где суть дела перестает быть, или оно есть то, что не есть суть дела. Такое радение о цели или о результатах, точно так же как о различиях и обсуждении того и другого, есть поэтому работа более легкая, чем, быть может, кажется. Ибо вместо того чтобы заняться существом дела, такой способ действия всегда выходит за его пределы; вместо того чтобы задержаться на нем и в нем забыться, такое знание всегда хватается за что-нибудь другое и скорее остается при самом себе, чем при существе дела и отдается ему. Самое легкое – обсуждать то, в чем есть содержательность и основательность, труднее – его постичь, самое трудное – то, что объединяет и то и другое, – воспроизвести его.

Такие дела. Одно дело - судить-рядить, другое - понять, третье - донести это понимание в адекватной форме общения.

Цитата:

Образование и высвобождение из непосредственности субстанциальной жизни всегда и необходимо начинается с приобретения знания общих принципов и точек зрения, чтобы сперва только дойти до мысли о существе дела вообще, а равным образом для того, чтобы подкрепить его доводами или опровергнуть, постигнуть конкретную и богатую полноту по определенностям и уметь принять относительно его надлежащее решение и составить серьезное суждение. Но прежде всего это начало образования даст место той серьезности наполненной содержанием жизни, которая вводит в опыт самой сути дела; и если еще к этому в ее глубину проникнет серьезность понятия, то такое знание и обсуждение удержат за собой подобающее им место в обмене мнений.

Слово "образование" здесь используется вполне в духе русского языка. Однако, далее, как кажется, оно является признаком несколько невыразительного перевода. Позже мы будем свидетелями того, что этому слову больше соответствует перевод словами "развитие" или "эволюция".

Мы должны здесь уловить:

- мысль о необходимости образования для постижения философии;
- мысль о том, что образование позволяет уйти от легкомыслия в философии;
- мысль о том, что образование должно быть таким, чтобы философ мог выразить свою мысль в понятиях. Строго обязательно в понятиях А не в интуитивных созерцаниях и художественных представлениях.

Цитата:

Истинной формой, в которой существует истина, может быть лишь научная система ее. Моим намерением было – способствовать приближению философии к форме науки – к той цели, достигнув которой она могла бы отказаться от своего имени любви к знанию и быть действительным знанием. Внутренняя необходимость того, чтобы знание было наукой, заключается в его природе, и удовлетворительное объяснение этого дается только в изложении самой философии. Внешняя же необходимость, поскольку она независимо от случайности лица и индивидуальных побуждений понимается общо, та же, что и внутренняя, в том именно виде, в каком время представляет наличное бытие своих моментов. Показать, что настало время для возведения философии в ранг науки, было бы поэтому единственно истинным оправданием попыток, преследующих эту цель, потому что оно доказывало бы необходимость цели, больше того, оно вместе с тем и осуществляло бы ее.

Конечно, Гегель не догадывался, что его революционная философия вызовет реакцию отторжения со стороны буржуазной науки. Со времен Рассела, Поппера, Карнапа понятие науки сузилось так, что философия Гегеля (и марксизм вместе с нею) не вписываются в нынешнее определение науки. Отдавая дань моему личному классовому мировоззрению, я, в свою очередь, утверждаю что философская диалектика - не наука, а сверхнаука. Это вполне согласуется как с фактами действительности, так и с буржуазными ограничениями на процессы научного познания.

Поэтому, понимать выражение Гегеля о научной системе в смысле науки, данной неопозитивизмом, - совершенно ошибочно. Гегель говорит не просто о другом, но о противоположном тому, что мы сегодня считаем наукой.

А нас все вразумляют, что марксизм - наука. Неявно понимая под наукой определение Поппера, исключающего марксизм из науки. Ведь спросите любого марксиста, что такое наука? В лучшем случае он определит ее как Поппер. Обычно - много хуже и грязнее. Так, что и то - наука, и сё - наука. Григорий Грабовой, Леонард Эйлер, Петрик, Шипов, Эйнштейн, Ньютон, Казанова - все выдающиеся ученые. Типа ученых-физиков супругов Тихоплавов.

Понятно, что Гегель не опускается до критики позиции, господствующей в науке в наше время. Уж больно очевидна её несостоятельность. Однако, он ратует за то, чтобы познание познания в форме понятий (а это и было в его время особенностью науки) приобрело почетное право называть себя научным знанием в известном его времени смысле слова "наука".

3

Продолжим материалистическое прочтение Гегеля.

Цитата:

[ 2. Современное образование. ] – Когда истинная форма истины усматривается в научности, или – что то же самое – когда утверждается, что только в понятии истина обладает стихией своего существования, то я знаю, что это кажется противоречащим тому представлению – и вытекающим из него следствиям, – которое в убеждении нашего времени столь же сильно претенциозно, сколь и широко распространено. Поэтому некоторое объяснение по поводу этого противоречия, видимо, не излишне, хотя бы оно оставалось здесь всего лишь уверением – таким же, как то, против чего оно направлено. Ведь если истинное существует лишь в том или, лучше сказать, лишь как то, что называется то интуицией, то непосредственным знанием абсолютного, религией, бытием – не в центре божественной любви, а бытием самого этого центра, – то уже из этого видно, что для изложения философии требуется скорее то, что противно форме понятия. Абсолютное полагается-де не постигать в понятии, а чувствовать или созерцать; не понятие его, а чувство его и интуиция должны-де взять слово и высказаться.

Как я уже заметил выше, здесь слово "образование" имеет смысл, скорее, как "ступень эволюции мышления". И, соответственно, заголовок имеет смысл "современная эволюционная ступень, на которой находится теоретическое философское мышление". Здесь Гегель начинает полемику со сторонниками "непосредственного знания", сторонниками веры, полагающими, что истина о всеобщем, о субстанции (о материи в качестве субстанции в марксизме, в частности) невыразима в понятии.

Цитата:

Если явление такого требования понять в его более общей связи и видеть его на той ступени [эволюции - МИБ], на которой ныне стоит обладающий самосознанием дух, то оказывается, что он поднялся над субстанциальной жизнью, которую он прежде вел в стихии мысли, – над этой непосредственностью своей веры, над удовлетворенностью и уверенностью, вытекающей из достоверности, которой обладало сознание относительно его примирения с сущностью и ее общим, внутренним и внешним, наличием. Он не только вышел за пределы всего этого и перешел в другую крайность – к своей рефлексии в самое себя, лишенной субстанциальности, но и вышел за пределы этой же рефлексии. Для него не просто потеряна его существенная жизнь; он, кроме того, сознает эту потерю и бренность, которая составляет его содержание. Отворачиваясь от грязного осадка, признавая, что он "лежит во зле", и порицая это, он требует теперь от философии не столько знания того, что есть он, сколько лишь – восстановления с ее помощью названной субстанциальности и основательности бытия. Для этой надобности философия, следовательно, должна-де не столько разомкнуть замкнутость субстанции и поднять ее до самосознания, не столько вернуть хаотическое сознание к мысленному порядку и простоте понятия, сколько, наоборот, свалить в кучу то, что разделено мыслью, заглушить понятие, устанавливающее различия, и восстановить чувство сущности, дать не столько уразумение, сколько назидание. Прекрасное, священное, вечное, религия и любовь – вот приманка, которая требуется для того, чтобы возбудить желание попасться на удочку; не на понятие, а на экстаз, не на холодно развертывающуюся необходимость дела, а на бурное вдохновение должна-де опираться субстанция, чтобы все шире раскрывать свое богатство.

Гегель воспроизводит аргументы сторонников "непосредственного знания". Человеческое объективное мышление преодолело майю чувственного восприятия и обнаружило в окружающем его мире нечто сверхчувственное - сущность. Чувства лишь сообщают нам об этом сверхчувственном мире. Непосредственная вера мышления в материальность чувственного мира потеряна (дух поднялся над субстанциальностью жизни). Но если на первых порах мышление еще как-то мирилось с дуализмом вещи в форме сущности и явления, полагая обе эти стороны - чувственное и сверхчувственное - в вещи, то, начиная с Платона, это единство было разрушено. Мир вещей и мир эйдосов, мир мыслей, порожденных эволюцией мышления, стали различными мирами, связь которых, в процессе развития философии, становилась все слабее, и наконец - совершенно утеряна. Дух обнаружил себя за пределами материального мира, утерял свою субстанциональность. Декарт, Беркли, Юм, Кант убеждены в отсутствии связи бытия и мышления. Однако, дело принимает еще более скверный оборот. Теперь и бытие и мышление одинаково бессильно противостоят друг другу, они оба не субстанциональны, оба ничтожны, являются лишь моментами чего-то непознанного и не поддающегося познанию, чего-то, что выше и материи и мышления - спинозовской субстанции, платоновского Единого, Единого Кузанца или Бога. Никакая часть - ни мышление, ни материя - не способна познать и выразить целое в понятии, вместить в себя целое, поскольку часть меньше целого. Поэтому попытки познать субстанцию через понятие обречены заведомо на провал, порождают неоправданные и даже вредные иллюзии относительно способа познания истины. Философия в своем развитии завела мышление в бессмысленные дебри, из которых путь только назад. Вперед пути нет. Дух должен вернуться и вновь возвыситься до религиозного экстаза.

Цитата:

Этому требованию соответствуют напряженные и, можно сказать, страстно и раздраженно проявляющиеся усилия вырвать людей из погруженности в чувственное, низменное и единичное и направить их взор к звездам; как будто они, совершенно забывая о божественном, намерены были довольствоваться, как червь, прахом и водой. В прежние времена люди наделяли небо огромным богатством мыслей и образов. Значение всего того, что есть, заключалось в той нити света, которая привязывала его к небу; пребывая на небе, вместо того чтобы держаться этой действительности, взор скользит за ее пределы, к божественной сущности, к некоей, если так можно выразиться, потусторонней действительности. Око духа силой вынуждено было направляться на земное и задерживаться на нем; и потребовалось много времени, чтобы ту ясность, которой обладало только сверхземное, внести в туманность и хаотичность, в коих заключался смысл посюстороннего, и придать интерес и значение тому вниманию к действительности как таковой, которая была названа опытом. – Теперь, как будто, нужда в противном – чувство так укоренилось в земном, что требуется такая же большая сила, чтобы вознести его над земным. Дух оказывается так беден, что для своего оживления он как будто лишь томится по скудному чувству божественного вообще, как в песчаной пустыне путник – по глотку простой воды. По тому, чем довольствуется дух, можно судить о величине его потери.

Напряженные и, можно сказать, раздраженные попытки вернуть человека в прошлый религиозный идеализм, отвратить его от дел земных, от своего материального бытия. Рассеянный взор человечества скользил по божественной сущности, которая есть недействительность, или потусторонняя, недействительная, действительность. Потребовалось время и усилия, чтобы вернуть человека к реальности, к самому себе от религиозных фантазий. Встать на почву материализма, человеческого опыта. Однако, в этом опыте мы как раз и обнаруживаем самую острую потребность в развитии объективного самосознания человечеством себя. Человечество потеряло свои духовные иллюзии, но не создало еще своей духовной реальности.

Цитата:

Это довольство получаемым или скупость в даваемом не подобает, однако, науке. Кто ищет только назидания, кто желает окутать туманом земное многообразие своего наличного бытия и мысли и стремится к неопределенному наслаждению этой неопределенной божественностью, пусть сам заботится о том, где его найти; ему не трудно будет найти средство выдумать для себя что-нибудь и носиться с этим. Но философия должна остерегаться желания быть назидательной.

Наука не идет на поводу иллюзий. Ее не удовлетворяет религиозный туман, окутывающий человеческое мышление. Хотите быть в тумане - флаг вам в руки и барабан на шею! Философия - не назидает общество на основе неизвестно откуда взятых принципов, а изучает и пропагандирует истину.

Цитата:

Еще меньше основания у этого довольства, отрекающегося от науки, заявлять, что такое вдохновение и туманность суть нечто более высокое, чем наука. Эти пророческие речи мнят, что пребывают в самом средоточии и в глубинах, с презрением взирают на определенность понятия и намеренно чуждаются понятия и необходимости, как и рефлексии, коей место – будто бы только в конечном. Но как бывает пустая широта, так бывает и пустая глубина; так же как бывает некоторая экстенсивность субстанции, растекающаяся в конечном многообразии и бессильная удержать его, так и бессодержательная интенсивность, которая, будучи чистой силой без расширения, есть то же, что поверхностность. Сила духа лишь так велика, как велико ее внешнее проявление, его глубина глубока лишь настолько, насколько он отваживается распространиться и потерять себя в своем раскрытии. – В то же время, когда это не достигшее понятия субстанциальное знание заявляет, что оно погружает своебытность самости в сущность и философствует инстинно и свято, то оно от себя утаивает, что вместо того, чтобы предаться богу, оно, пренебрегая мерой и определением, напротив, лишь предоставляет свободу либо в самом себе – случайности содержания, либо в содержании – собственному произволу. – Предаваясь необузданному брожению субстанции, поборники этого знания воображают, будто, обволакивая туманом самосознание и отрекаясь от рассудка, они суть те посвященные, коим бог ниспосылает мудрость во сне; то, что они таким образом на деле получают и порождают во сне, есть поэтому также сновидения.

Человечество, несмотря ни на что, познает себя, свою действительную природу. Как бы ему не твердили, что его природа не познаваема в науке, в понятиях. Вдохновение и туманность мышления - не достоинство, а недостаток мышления, старающегося понять самого себя, свою природу, себя, как конкретную форму материальной реальности, как конкретную форму движения материи. Вне систематического мышления о самом себе мы впадаем только в произвол, высказываем случайные мысли, лишенные необходимой связи с самим собой - с мышлением. Мыслить мышление как попало не есть высокая форма мышления, необходимая сегодняшней ступени эволюции человеческого общества. Человек может сделать только то, что он знает, как делать. И человек должен научиться мыслить, а не жить мудростью, ниспосылаемой ему снами религии.

4

Цитата:

[ 3. Истинное как принцип и его раскрытие. ] – Впрочем, не трудно видеть, что наше время есть время рождения и перехода к новому периоду. Дух порвал с прежним миром своего наличного бытия и своего представления, он готов погрузить его в прошлое и трудится над своим преобразованием. Правда, он никогда не пребывает в покое, а вовлечен в непрерывное движение вперед. Но как у младенца при рождении после длительного спокойного питания первый глоток воздуха обрывает прежнюю постепенность лишь количественного роста, – совершается качественный скачок, – и ребенок появился на свет, так образующийся дух медленно и спокойно созревает для новой формы, разрушает одну частицу здания своего прежнего мира за другой; о неустойчивости последнего свидетельствуют лишь отдельные симптомы. Легкомыслие, как и скука, распространяющиеся в существующем, неопределенное предчувствие чего-то неведомого – все это предвестники того, что приближается нечто иное. Это постепенное измельчение, не изменившее облика целого, прерывается восходом, который сразу, словно вспышка молнии, озаряет картину нового мира.

Наше время есть время качественного эволюционного скачка формы человеческого объективного мышления. Старые формы освоены и ассимилированы человечеством. Мышление медленно формирует в своих недрах новый способ отражения реальности. Диалектический способ.

Цитата:

Однако совершенной действительности в этом новом так же мало, как и в новорожденном младенце; и существенно не упускать этого из виду. Первое выступление есть лишь его непосредственность или его понятие. Как здание не готово, когда заложен его фундамент, так достигнутое понятие целого не есть само целое. Там, где мы желаем видеть дуб с его могучим стволом, с его разросшимися ветвями, с массой его листвы, мы выражаем неудовольствие, когда вместо него нам показывают желудь. Так и наука, венец некоторого мира духа, не завершается в своем начале. Начало нового духа есть продукт далеко простирающегося переворота многообразных форм образования, оно достигается чрезвычайно извилистым путем и ценой столь же многократного напряжения и усилия. Это начало есть целое, которое возвратилось в себя из временной последовательности, как и из своего пространственного протяжения, оно есть образовавшееся простое понятие этого целого. Действительность же этого простого целого состоит в том, что упомянутые формообразования, превратившиеся в моменты, снова, но в своей новой стихии, развиваются во вновь приобретенном смысле и формируются.

Однако, иметь новый диалектический способ отражения реальности и иметь уже отраженную этим способом реальность - вещи очень разные. Первое отделено от второго длительным процессом переработки нашим сознанием моделей реальности, уже существующих в нем, но в других, менее адекватных, менее развитых формах - в религиозно-художественных представлениях и метафизических моделях науки.

Цитата:

В то время как первое явление нового мира, с одной стороны, есть лишь свернувшееся в свою простоту целое или его общее основание, для сознания, напротив того, еще не потеряно воспоминание о богатстве предшествующего наличного бытия. Во вновь появляющемся образовании оно не находит раскрытия и различения содержания; но еще в меньшей мере оно находит то развитие формы, благодаря которому с несомненностью определяются различия, и в их прочные отношения вносится порядок. Без этого развития наука лишена общепонятности и кажется находящейся в эзотерическом владении нескольких отдельных лиц; – в эзотерическом владении: ибо она имеется налицо всего лишь в своем понятии или налицо имеется лишь ее "внутреннее"; – нескольких отдельных лиц: ибо ее неразработанность делает ее наличное бытие единичным. Лишь то, что вполне определено, есть в то же время экзотерическое, понятное и годное для того, чтобы быть изученным и стать достоянием каждого. Рассудочная форма науки-это всем предоставленный и для всех одинаково проложенный путь к ней, и достигнуть при помощи рассудка разумного знания есть справедливое требование сознания, которое приступает к науке, ибо рассудок есть мышление, чистое "я" вообще; и рассудочное есть уже известное и общее для науки и ненаучного сознания, благодаря чему последнее в состоянии непосредственно приобщиться к науке.

Возникшая, но еще неразвитая, новая форма мышления, в начале есть нечто малоизвестное и непонятное. Его продукты еще редки. Объективное мышление наполнено множеством значительно более развитых старых моделей, вполне удовлетворяющих потребности общества. Необходимость исследования диалектического способа построения моделей и преобразование уже существующих научных и гуманитарных моделей в диалектическую форму в начале является уделом немногих, уделом узкого круга лиц. Новая и неустоявшаяся терминология делает понимание работ лиц этого круга трудным даже среди них самих, не говоря уже о посторонних.

Способы овладения научным или религиозным мышлением давно и детально развиты обществом. Диалектический же способ и методы овладения им еще только находятся в стадии разработки. Диалектический метод на сегодня еще не понятен и не годен для того, чтобы стать достоянием каждого. Хотя рассудок, общественное самосознание, имеет право требовать от разработчиков диалектики такой понятности и годности, которая бы позволила ему овладеть новой ступенью эволюции мышления.

Цитата:

Наука, которая находится только на начальной стадии и, следовательно, еще не достигла ни полноты деталей, ни совершенства формы, подвергается за это порицанию. Но если это порицание относить к сущности науки, то оно было бы столь же несправедливо, сколь недопустимо желание отказаться от требования упомянутого развития. Эта противоположность и есть, по-видимому, самый главный узел, над развязыванием которого в настоящее время бьется научное образование и относительно которого оно еще не достигло надлежащего понимания. Одни кичатся богатством материала и понятностью его, другие пренебрегают, по крайней мере, последней и кичатся непосредственной разумностью и божественностью. Хотя первые – силою ли одной истины или также под напором других – приведены к молчанию, и хотя они чувствовали себя побежденными в том, что касается сути дела, все же они не удовлетворены тем, что касается упомянутых требований, ибо эти требования справедливы, но не выполнены. Их молчание только отчасти вызвано победой [противника], отчасти же – скукой и равнодушием, которые обычно порождаются вследствие того, что ожидания постоянно возбуждаются, а обещания остаются невыполненными.

Подобные упреки делаются сегодня марксизму. Мол, а чего такого интересного породила ваша диалектика? Невразумительно написанный "Капитал"? Любой буржуазный экономист пишет много яснее и глубже. Революцию? Революции были, есть и будут без всякой диалектики! Говорите, диалектика - новый способ мышления? Почитайте Поппера и утритесь!

Современная наука еще не понимает в должной мере того, что пропасть между тем, чем является диалектика сегодня, и тем, чем мы хотим ее видеть, устраняется только работой по развитию диалектики, а не резонерством как со стороны ее адептов, так и со стороны ее противников. Нужны не схоластические споры, а развитие. Не возбуждение ожиданий, а выполнение обещаний.

Цитата:

Что касается содержания, то другие, пожалуй, подчас легко довольствуются большой пространностью. Они собирают в своей области кучу материала, именно то, что уже известно и приведено в порядок, и так как они имеют дело преимущественно со странными и курьезными случаями, то им кажется, будто они тем более располагают всем прочим, с чем знание по-своему уже покончило, им кажется, будто они в то же время владеют и тем, что еще не подведено под правила, и таким образом подчиняют все абсолютной идее, которая тем самым будто бы во всем познается и вырастает в развитую вширь науку. Но если ближе присмотреться к этому развитию, то оказывается, что оно получилось не вследствие того, что одно и то же само себя по разному формировало, а это развитие есть бесформенное повторение одного и того же, что только внешне прилагается к различному материалу и приобретает скучную видимость различия. Идея, сама по себе, быть может, и истинная, на деле всегда останавливается на начальной своей стадии, если развитие состоит лишь в таком повторении одной и той же формулы. Одна неподвижная форма, в которую обладающий знанием субъект облекает то, что перед ним находится, материал, погружаемый извне в эту покоящуюся стихию, – все это столь же мало, как и произвольные выдумки по поводу содержания, есть осуществление того, что требуется, а именно: из себя самого проистекающее богатство и само себя определяющее различие форм. Напротив, это – одноцветный формализм, который доходит только до различения материала, а именно благодаря тому, что этот последний уже подготовлен и известен.

Здесь Гегель начинает полемику с научным формализмом. Сейчас мы выясним и другую опасную форму идеализма в познании - форму различного рода философских неопозитивзмов.

В чем же суть диалектики, как науки? В том, что она не классифицирует и не складирует разнородные факты по формальным признакам, как это делает современная наука, а порождает такое описание реальности, такие ее модели, которые порождают эти факты, как самразвитие реальности, как то, что явилось результатом различия самой себя формирующей реальности. Одно и то же, материя, себя по разному формировало. И мы должны воспроизвести в мышлении это, из себя самого проистекающее богатство материального мира и само себя определяющее различие форм материи.

Цитата:

При этом формализм выдает эту монотонность и абстрактную всеобщность за абсолютное; он уверяет, будто неудовлетворенность ею есть выражение неспособности овладеть абсолютной точкой зрения и твердо ее придерживаться. Если в прежнее время достаточно было пустой возможности представить себе что-нибудь и по-иному, чтобы опровергнуть какое-нибудь представление, и та же голая возможность, общая мысль, обладала, кроме того, всей положительной ценностью действительного познавания, то здесь мы равным образом видим, что вся ценность приписывается всеобщей идее в этой форме недействительности и что спекулятивным способом рассмотрения считается растворение того, что уже различено и определено, или, лучше сказать, низвержение его в бездну пустоты, далее не развиваемое и не имеющее оправдания в самом различенном и определенном. Рассмотрение какого-нибудь наличного бытия, как оно есть в абсолютном, состоит здесь только в утверждении, что хотя о нем теперь и говорилось как о некотором нечто, однако в абсолютном, в А = А, вообще ничего подобного нет, в нем все едино суть. Одно это знание, что в абсолютном все одинаково, противопоставлять различающему и осуществленному познанию или познанию, ищущему и требующему осуществления, – или выдавать свое абсолютное за ночь, в которой, как говорится, все кошки серы, – есть наивность пустоты в познании. – Формализм, на который жалуется и возводит хулу философия нового времени и который возродился в ней самой, не исчезнет из науки, даже если неудовлетворительность его известна и ощущается, – пока познавание абсолютной действительности полностью не уяснит себе своей собственной природы.

Формализм (особенно отличается этим английский эмпиризм и его дитя - позитивизм и неопозитивизм) полагает, что всякое наличное бытие есть проявление абсолютного бытия. Познавая многообразие материального мира, мы, тем самым, якобы, и познаем материю, само абсолютное бесконечное. При этом формализм не замечает, что вырывая наличное бытие из его материального существования, абстрагируя его от материи, разделяя объект познания на посюстороннюю конкретность и потустороннюю абстрактность, разрывая связь абстрактного и конкретного, он как раз занят не исследованием материальной реальности, а чем-то, противополжным такому исследованию - исследованием продукта научного идеализма, ислледованием вымышленной, идеальной реальности, описанием "атомарных фактов", как сказал бы Витгенштейн (и согласился бы его приятель Поппер). Материальная реальность остается в научном идеализме недостижимой пустой абстракцией, непознанной А=А, ночью, в которой все кошки серы.

Такой формализм когда-то бурно критиковался философией, но, в конце концов он овладел и ею. Ныне философский формализм - едва ли не господствующая форма философии. И такое положение дел будет необходимо сохраняться, пока познание не выработает корректные методы работы с абсолютной, а не идеальной, ограниченной действительностью.

Цитата:

Ввиду того что общее представление, предваряя попытку его осуществления, облегчает постижение последнего, здесь полезно наметить в общих чертах нечто подобное ему, чтобы, воспользовавшись этим случаем, заодно отвергнуть некоторые формы, привычка к которым затрудняет философское познавание.

Гегель, далее, предлагает познакомиться, осмыслить и отвергнуть некоторые общепринятые штампы мышления, затрудняющие понимание философии.

Ребята. Мы начинаем вхождение в неизведанное.

5

Цитата:

[ II. Развитие сознания до уровня науки. – 1. Понятие абсолютного как субъекта. ]

На мой взгляд, который должен быть оправдан только изложением самой системы, все дело в том, чтобы понять и выразить истинное не как субстанцию только, но равным образом и как субъект. В то же время надо заметить, что субстанциальность в такой же степени заключает в себе всеобщее, или непосредственность самого знания, как и ту [непосредственность], которая есть бытие, или непосредственность для знания.

В философии принято рассматривать материю как объективный субстрат, лишенный спонтанной активности, лишенный свойства самодвижения, субъективности. Гегель полагает (а вся его философия есть доказательство этого положения), что такое понятие материи несостоятельно. Материю следует рссматривать как субстанцию, способом существования которой является движение. Нет материи вне движения, как нет и движения вне материи (см. "Философию природы"). Материя уже изначально потенциально заключает в себе способность к самоотражению, к созданию таких своих форм, в которых она становится мыслящей формой материи. Тем самым, материя потенциально заключает в себе как свое собственное знание себя, так и способность осуществить это знание через себя.

Цитата:

Если понимание бога как единственной субстанции возмущало эпоху, когда это определение было высказано, то причина этого заключалась отчасти в инстинктивном чувстве того, что самосознание при этом только пропало, не сохранилось, а отчасти в противоположном взгляде, который утверждает мышление как мышление, всеобщность как таковую, ту же простоту или неразличенную, неподвижную субстанциальность; и если, в-третьих, мышление объединяет с собой бытие субстанции, а непосредственность или интуицию понимает как мышление, то дело еще в том, не впадает ли опять эта интеллектуальная интуиция в инертную простоту и не изображает ли она самоё действительность недействительным образом.

Понимание Бога, как единственной субстанции (Спиноза), не сумело найти адекватного выражения в философской, диалектической форме. Метафизическая, научная форма изложения не позволила Спинозе отразить полностью абстрактный характер "причины самой себя" в конкретном многообразии, которую эта причина формирует из себя. Она по-прежнему осталась расколотой на два, насильственно связанных мышлением момента - пассивность без самосознания, и активность без тела. Отсутствие логической взаимообусловленности этих моментов оставляло их в равнодушном отношении противоположности. Каждая сторона оставалась пассивным абстрактным моментом, лишенным развития.

Дальнейшее развитие логического аппарата философии выдвигает на место субстанции интеллектуальную интуицию. И совершенствует метод познания до схематического применения триады "тезис-антитезис-синтез" (Шеллинг). Но и эта попытка оказалась не до конца логически проработанной. Осталось недоказанным, является ли такое изображение саморазвития материи истинным, не изображает ли она самоё действительность недействительным образом.

Вообще, еще Кант в своей теории познания отклоняет понятие интеллектуальной интуиции, однако Фихте восстанавливает его как основу дедуктивной методологии. Близка к этому и позиция Шеллинга, для которого интеллектуальная интуиция позволяет постичь абсолютное единство субъекта и объекта. Гегель, осмысляя это единство как логическую систему саморазвивающихся категорий и отрицая интеллектуальную интуицию, подверг критике Шеллинга за употребление понятия интеллектуальной интуиции, усматривая в нем близость к концепции непосредственного знания, характерной для «философии чувства и веры» Гамана и Якоби.

Я специально и умышленно останавливаюсь на критике Гегелем всяких форм интуитивного познания, так как в общественном мнении образ Гегеля предстает, сплошь и рядом, как образ закоренелого интуитивиста. Это - совершенно неверное мнение.

Цитата:

Живая субстанция, далее, есть бытие, которое поистине есть субъект или, что то же самое, которое поистине есть действительное бытие лишь постольку, поскольку она есть движение самоутверждения, или поскольку она есть опосредствование становления для себя иною. Субстанция как субъект есть чистая простая негативностъ, и именно поэтому она есть раздвоение простого, или противополагающее удвоение, которое опять-таки есть негация этого равнодушного различия и его противоположности; только это восстанавливающееся равенство или рефлексия в себя самое в инобытии, а не некоторое первоначальное единство как таковое или непосредственное единство как таковое, – есть то, что истинно. Оно есть становление себя самого, круг, который предполагает в качестве своей цели и имеет началом свой конец и который действителен только через свое осуществление и свой конец.

Позже классики отметят, что введение категории "жизнь" в философию - бессмертная заслуга Гегеля.

Здесь нужно заметить, что Гегель нигде явно не формулирует отличия метафизического и диалектического объектов. Вообще, этот момент интуитивно осознавался Кантом, у Гегеля он присутствует явно, но как-то оставался в тени общественного самосознания до конца XIX века, до кризиса оснований математики. Кризис переполошил науку, вынудил к более подробному анализу понятий и логики науки, и наложил строгий запрет на всякий намек на присутствие диалектического объекта внутри науки. Исследования оснований математики (и науки) показали, что диалектические объекты невозможно описать в рамках формальной, аристотелевской логики. Эти объекты принципиально не допускают научного описания в том смысле, в каком определилась наука после начала кризиса. Конца же кризиса не видно до сей поры.

Наомню: метафизический объект - обязательно то, вне чего что-то есть. Диалектический объект - то, вне чего ничего нет. Это - абсолютное бесконечное или, иными словами, целое.

Также Гегель нигде специально не останавливается на введенной им операции абсолютного логического отрицания. Лишь однажды, мимоходом, бросает, что это простая негация, или nicht.

После этих замечаний немного будет понятнее мысль, которую здесь пытается донести Гегель.

1. Материя, субъект-объект или живая субстанция есть то, вне чего ничего нет. Следовательно, никакая связка аристотелевской логики не может быть применена для сколь-нибудь осмысленного высказывания. Все высказывания о таком абсолютном бессмысленны. На этом построена вся критика Рудольфом Карнапом всей философии, отличающейся от ее позитивистских вариантов. Таковы факты, утверждает Карнап. Тем хуже для фактов, возражает Гегель.

2. Гегель все понимает не хуже Карнапа. И конечно, с такой критикой бы вполне согласился. Как и с критикой Поппера. Гегель прекрасно понимает, что аристотелевской логике диалектический объект не по зубам. Но он не намерен трусливо бежать назад, не торопится выбрасывать закон исключенного третьего, как наивно полагает Поппер и иже с им, не кидается в раскритикованный им донаучный интуитивизм, а добавляет к логике Аристотеля еще одну пропозициональную связку - вышеупомянутую абсолютную негацию, абсолютное отрицание абсолютного бесконечного. Теперь в его логике два вида отрицания: абсолютное отрицание для диалектических объеков, и относительное, аристотелевское отрицание для метафизических объектов. Т.е., он не урезал аристотелевскую логику, как думает Поппер, а расширил так, что аристотелевская логика стала урезанной гегелевской.

На чем оснавано такое дополнение? Думаю, на повседневном опыте и простых соображениях. Мы говорим, что вне материи ничего нет. Т.е., что мы сами - форма материи, наряду с другими ее формами. Но эти формы мы наблюдаем в движении. Значит, логически возможны только два варианта: либо материя тождественна самой себе, либо изменяется, отрицает себя в себе. Мы наблюдаем и то, и другое. Значит, мы должны и в логике обозначить и то, и другое. Выделить операции абсолютного тождества и абсолютного отрицания.

3. Живая субстанция определена как то, вне чего ничего нет. Абсолютное отрицание этого определения - субстанция то, вне чего что-то есть. Т.е. нечто конечное, что ограничено чем-то другим. Или, мы получили в результате абсолютного диалектического отрицания субстанции пару относительных метафизических объекта. Эти объекты совершенно тождественны по способу построения (находятся в отношении аристотелевского тожества), но столь же непосредственно различны, каждое не есть другое, каждое есть граница другого, т.е. столь же непосредственно противоположны, получаются друг из друга посредством аристотелевского конечного отрицания.

4. Тем самым, мы формулируем первую теорему Гегеля: живая субстанция (материя) есть тождество противоположностей. Мы можем присвоить этим противополжностям какие-нибудь, известные из интуиции, из представления, имена (философия занимается только тем, что переводит представления в понятия, скажет Гегель). Назовем эти относительные конечные категории, на которые распалась абсолютная категория материи, например, субъектом и объектом. Теперь наша теорема выглядит так: материя есть единство субъекта и объекта.

5. Теперь, как объект, так и субъект имеют только одно логическое определение: каждое есть другое в силу того, что есть оно само. А есть А в силу того, что рядом с ним есть не-А. Но и не-А не является самостоятельно существущей категорий. Она есть не-А в силу того, что рядом с ним есть А, ограничивающее, оконечивающее, определивающее не-А. И А, и не-А существуют только через логическое опосредование друг друга: ...А - не-А - А - не-А..... Деньги - товар - деньги, ...Т - Д -Т -Д...

6. Игаче говоря, они образуют в своем логическом движении логический круг. Категория "объект" логически переходит в категорию "субъект", и обратно. Момент объективации субъекта можно назвать, скажем, опредмечиванием, обратный момент - распредмечиванием. Теперь материя предстает как непрерывный единый логический круг, в котором опредмечивание и распредмечивание являются моментами ее существования. Получаем вторую теорему Гегеля: материя существует лишь в процессе движения, опредмечивания и распредмечивания, возникновения и уничтожения.

Совершенно бессмысленный, с точки зрения Карнапа и Поппера, диалектический объект начинает постепенно набирать смысл, содержать логическую, информационную составляющую.

7. Теперь категория "материя" уже совсем не та бесструктурная абстракция, с которой мы начали. Та форма, в которй она была ранее, исчезла. Перед нами другая форма, в которой существенны как моменты объект и субъект, так и их переходы - опредмечивание и распредмечивание. Эту форму, в которую перешло наше исходное абсолютное бесконечное, есть смысл назвать Становление. Получим третью теорему Гегеля: Материя есть Становление.

Примерно такое положение дел пытается выразить наш герой в трех предложениях. Напомню их еще раз:

"Живая субстанция, далее, есть бытие, которое поистине есть субъект или, что то же самое, которое поистине есть действительное бытие лишь постольку, поскольку она есть движение самоутверждения, или поскольку она есть опосредствование становления для себя иною. Субстанция как субъект есть чистая простая негативностъ, и именно поэтому она есть раздвоение простого, или противополагающее удвоение, которое опять-таки есть негация этого равнодушного различия и его противоположности; только это восстанавливающееся равенство или рефлексия в себя самое в инобытии, а не некоторое первоначальное единство как таковое или непосредственное единство как таковое, – есть то, что истинно. Оно есть становление себя самого, круг, который предполагает в качестве своей цели и имеет началом свой конец и который действителен только через свое осуществление и свой конец".

6

Когда Гегель критикует философию за ее приверженность религии, или непознаваемой интеллектуальной интуиции, или невыразимой в понятии трансцендентности человеческого бытия, - он говорит о недостаточной форме этой философии. Философия, как утверждал еще Платон, обязана быть мышлением в понятиях. Однако, как он сам же выяснил, Единое в понятии невыразимо. С тех пор Абсолютное выражали в представлениях, а не в понятиях, т.е. философия имела ту же форму изложения, что и религия. Выражала мысль притчами, а не логикой.

Второе направление философской мысли сохранило приверженность понятию, но отказалось от постижения объектов абсолютной природы. Такая философия излагается в форме науки, в форме конечного понятия.

Гегель указывает, что как первая форма философии (и современный экзистенциализм Камю, Сартра и т.д., и не только экзистенциализм), так и вторая форма (и современный неопозитивизм, и когнитивизм и пр.) не удовлетворяют требованиям того уровня мышления, которые предъявляются философии после Спинозы, Канта, Фихте и Шеллинга. Философия должна вернуться к требованиям Платона и стать не пересказом субъективной достоверности или атомарных фактов, а стать логикой абсолютного.

Причину, по которой это не было сделано ранее, он видит в том, что до Спинозы и Канта не было ясного понимания того, что понятия нашего языка имеют двойственную природу: с одной стороны - они являются "потребительной стоимостью" мышления для обозначения "атомарных фактов" и обмена информацией, а с другой, они есть "стоимость", продукт производства абсолютного, материи, "трансцендентности человеческого бытия". Беря в понятии только его сторону, отражающую "атомарные факты", мы отражаем действительность недействительным образом, впадаем в формализм. Вторая же сторона, трансцендентная сторона понятия долгое время не замечалась, а если и замечалась, то оставалось непонятным, что и как с ней можно делать. Парадокс Рассела и другие парадоксы подобного типа окончательно погасили интерес к понятию, как к бесконечному понятию.

Гегель же понимает, как и неопозитивизм, что в конечном понятии абсолютное, субстанция - невыразимо. Но он утверждает, что оно выразимо в бесконечном понятии, в понятии, в котором его конкретная и абстрактная стороны являются моментами единого целого.

Таким образом, экзистенциализм есть мышление в бесконечных представлениях. Позитивизм - в конечных понятиях. Диалектика и марксизм - мышление в бесконечных понятиях.

Поэтому, действительно, по выражению Гегеля, экзистенциализм есть экстаз вдохновения, а диалектика - холодно развертывающая себя необходимость понятия. Экзистенциализм - лишенная понятия чувственность. Диалектика - лишенный чувственности объективный Разум.

В экзистенциализме развивается произвол субъективности над Разумом. В диалектике развивается объективное познание, независящее от произвола субъекта. Поэтому марксизм, по заложенной в него идее, имеет характер реализации объективной необходимости. Экзистенциализм же реализует свободу и бунт личности, не вникая ни в какие необходимости сверх собственного "Я".

Поэтому экзистенциализм - знамя чуть ли не всех западных гуманитариев. Ибо это философия индивидуальной свободы и индивидуального предпринимательства. Марксизм же отрицается Западом, ибо он требует принятия осознанной необходимости сохранения материального процесса "общество", т.е. в нем примат родовой, коллективной человеческой необходимости требует обуздания индивидуального произвола.

Нам здесь важно понять, что понятие есть такой же продукт материи, как и все остальное, а значит, оно обладает и всеми общими свойствами материи: пока что мы выявили, что оно - субъект-объект, т.е. может свободно существовать только в движении - правда, будучи специфической формой материи, оно существует и как специфическая форма движения - логическая форма движения. И далее: понятие есть становление. Но что это все значит, мы пока толком не знаем. Не знаем до тех пор, пока не пройдем вместе с Гегелем всех поступательно развивающихся форм материи и не обнаружим тогда только определение понятия, как продукта высокоорганизованной материи. И только тогда мы сможем с уверенностью сказать: онтология, логика, теория познания - одно и то же. Не надо трех слов. Философия - это логика. Логика бесконечных понятий.

7

Основателем экзистенциализма, как одного из течений философии непосредственного знания, по праву считается Федор Михайлович Достоевский. Не зря именно французская литература подхватила его идеи. "Посторонний" и "Чума" Альбера Камю хорошо иллюстрируют этот тезис.

И Сартр, и Камю считали себя людьми, близкими по духу Марксу. Даже превосходящими его. Хотя и духа не было такой близости. С другой стороны, наблюдается крайне близкая духовная связь между Жаном Полем Сартром и Пол Потом.

В конце концов, нежелание и, главное, неспособность, компартии Франции вести теоретическую борьбу с экзистенциализмом и фрейдизмом в своих рядах, сделала ее партией маргиналов-гомосексуалистов. Партией, полностью потерявшей сегодня свои позиции, которыми когда-то можно было гордиться. И даже Серж Альтюссер, не глупый, вообщем-то мужик, не сумел удержать партию от падения.

Сегодня мы видим тот же процесс в КПРФ. Слабость теоретических позиций толкает ее на сговор с маргиналами.

Главное: экзистенциализм, даже в тяжеловесной германской форме, философией (теоретической философией) ни в коем разе не является. Это философия не в большей мере, нежели знаменитый "Идиот" Достоевского.

Мы должны отличать бунт из страха от бунта по необходимости. А последний - от революции по плану осознанной необходимости.

Экзистенциализм проповедует бунт от страха. И сегодня мы наблюдаем этот бессмысленный и безрезультативный бунт во Франции.

8

Немного отдохнем от тяжеловесности гегелевского языка. Предлагаю немного познакомиться  здесь просто с замечательной работой Л.Фейербаха

КРИТИКА “АНТИ-ГЕГЕЛЯ”

В ней Фейрбах очень доступно излагает принципы философии вообще и свое прочтение Гегеля - в частности.

Он начинает с вопроса о том, что такое философская критика. Здесь он плотно следует за Гегелем. Иногда - почти дословно.

Цитата:

Философские системы издавна подвергались критике двух видов: критике, основанной на правильном понимании, и критике, исходящей из понимания превратного. Опровержение, характерное для критики, основанной на правильном понимании критикуемой системы, состоит либо в том, что то понятие, которое составляет принцип данной системы и существует в ней как абсолютное, исключительное, единственно истинное, раскрывается только как определенное понятие и тем самым выявляется реальность противоположного ему понятия (так Платон в своем “Софисте” опроверг Парменида тем, что в понятии различия, показал реальность понятия); либо в том, что в принципе, который претендует на полноту, доказывается отсутствие какого-нибудь существенного момента (так, Аристотель упрекал ранних натурфилософов в том, что среди их принципов отсутствует движение); либо в том, что то значение, место и объем, которые придаются основному понятию какой-либо системы в его действительном развитии, признаются находящимися в противоречии с тем значением, какое это понятие имеет само по себе, в идее системы (так Спиноза и Мальбранш частью прямо, частью косвенно опровергли и вместе с тем развили взгляды Декарта, предоставив полный простор для неограниченного господства и развития божественной субстанции, загнанной в тупик и ограниченной у Декарта двумя конечными субстанциями — духом и материей); либо в показе того, что результаты применения принципа отстают от требований, которые он сам себе предъявляет, и потому сам принцип недостаточен для реализации идеи науки (так Гегель критиковал Фихте); либо в доказательстве того, что предел, который та или иная философия принимает за объективный, непреодолимый, сам заставляет искать выход из себя, ибо он есть лишь собственный предел данной философии (так Фихте критиковал Канта).

Приятно видеть в одном абзаце такую концентрацию информации!

Цитата:

Философские системы - не какие-либо тезисы, выдвигаемые индивидуумом по собственному усмотрению, опровержение которых возможно в том смысле, что опровергнутое растворяется в ничто, как чистая беспредметная ошибка или даже бессмыслица. Философские системы — необходимые, неизбежные точки зрения разума, такие точки зрения, в лице которых божественная истина однажды созерцает самое себя с явным удовлетворением, желая со всех — также и с противоположных — сторон дать себе чувственное доказательство того, что она повсюду является одной и той же истиной. Философские системы представляют собой существенные определения самой истины в том виде, как она в закономерной последовательности входит в сознание человечества, а именно так, что каждая система познает одно существенное определение истины, но это одно берет как целокупность всех её определений. Поэтому каждая философская система содержит в себе святыню, ускользающую от всех посягательств и нападок, имеет в себе абсолютно неопровержимое зерно. Этим зерном является её идея; то же, что обыкновенно выдвигают и оспаривают как основное и главное в системе, есть лишь её внешнее выражение, феномен.

Философские системы - не порождение индивида, а порождение рода, родовой сущности человека. Истина рассматривается не как отношение индивидуального сознания к индивидуальному бытию, а как отношение родового объективного мышления к родовому материальному коллективному бытию.

Цитата:

Истинной критикой является поэтому лишь та, которая добирается до самой идеи философской системы, принимает эту идею мерилом суждения о ней и на этой основе определяет, насколько философ, его воззрение способ выражения, изложение и развитие философии соответствуют или противоречат этой идее. Ложное, недостатки той или иной системы такая критика прямо выводит из её положительного, истинного содержания. Такая критика, собственно, только высказывает то, что критикуемый философ сам хотел сказать или имел в мыслях, но для чего он или совсем не нашел, или нашел лишь очень неудачные образы и выражения, как это, например, больше всего бросается в глаза у Декарта; такая критика лишь голос собственной внутренней совести философа. И результат её вообще лишь тот, что определенная философия, с необходимостью принимаемая данным индивидуумом или определенной эпохой, которую она выражает, за род, за философию, как таковую, есть только один особый, частный, хотя и существенный, вид философии. Критика такого рода освобождает поэтому от какого-либо действительного предела человеческий разум, является новым вкладом в философию.

Истинная философская критика должна освобождать разум от очередного, вставшего перед ним предела, очередного барьера в познании. Сегодня такой барьер - освоение мышления в бесконечных понятиях.

Цитата:

В противоположность этому та критика, которая основана на превратном понимании критикуемой философской системы, направлена не столько против отрицательных сторон той или иной системы, сколько против положительного в ней; такая критика нападает не на те стороны какой-либо философии, которые выражают её определенность, односторонность, конечное в ней, а именно на то, что является в ней философией. Критик не отличает здесь философию от философа; он не отождествляет себя с сущностью философа, не делает себя его вторым Я, чтобы в этом мистическом единении сущностей услышать голос идеи, недоступный восприятию извне, голос, одухотворявший и воодушевлявший философа при создании его труда. Такой критик постоянно имеет в мыслях иное, нежели его противник; он не в состоянии усвоить его идеи и, следовательно, не может согласовать их со своим рассудком; идеи критикуемой философской системы, подобно атомам Эпикура, движутся беспорядочно в пустом пространстве собственного Я такого критика, его понимание этих идей выступает как слепой случай, который как бы с помощью особых, внешне приделанных крючочков соединяет их в некое кажущееся целое. Единственно верный объективный масштаб — идея системы, её вездесущая душа, которая даже при величайших внутренних противоречиях все же придает системе в целом единство, — для него либо вовсе не является предметом рассмотрения, либо является таковым лишь в сделанной им самим плохой копии. Поэтому, находясь в сфере своего противника, он чувствует себя как бы перенесенным в чужую страну, где ему по необходимости все кажется таким удивительным и странным, что у него пропадает способность видеть и слышать, так что он и сам уже не знает, бодрствует он или грезит во сне, и по временам, быть может, даже сомневается (конечно, лишь в краткие моменты просветления) в тождественности собственной личности и здравости своего рассудка. Благороднейшие, гармонически соединенные образы пляшут перед его изумленным взором в причудливейших переплетениях, как нелепые карикатурные фигуры; возвышеннейшие высказывания разума звучат для его ушей как лишенные смысла детские сказки. Если такой критик и находит в своей голове аналогичные этим философским идеям представления или понятия, то они служат ему точкой опоры лишь для того, чтобы с их помощью пригвоздить философа к кресту как человека, совершившего преступление против обычного человеческого рассудка. Ибо он знает эти понятия лишь в очень ограниченной мере и эту меру своего понимания считает законом их значимости; если же их значение выходит за узкие границы его понимания, он теряет их из виду; они растворяются для него в голубом тумане недосягаемого, как призраки, которые философ, однако, гипостазирует посредством какого-то тайного, до сих пор ещё не объясненного приема, как бы вторым видением, второй стороной своего разума. Так, тождество реального и идеального объясняли как гипотезу положения “А=А”; спинозовскую идею субстанции — как гипотезу логического понятия всеобщности или связи между причиной и следствием. Это объяснение подобно тому, как если бы какой-нибудь, естествоиспытатель из-за чрезмерной ограниченности своего опыта и знаний считал величину растений своей зоны абсолютной мерой, на этом основании отрицал бы существование мощного касторового дерева, каким мы встречаем его в Африке и Азии, и захотел бы объявить представление о нем гипостазированием преувеличенного представления о жалком кустике, каким касторовое растение является у нас.

Подобная критика диалектики встречается сплошь и рядом. Конструктивной критики в последнее время нет. Мы должны уметь видеть узость рассудочного мышления, завоевавшего сегодня философию, оторвавшего ее от ее исконных родовых корней и пересадивших ее на почву индивидуального философского произвола.

Я, действительно, глубоко убежден, что философия Гегеля никем пока в достаточной мере не понята и не воспринята. Даже марксизм освоил ее не в полной мере. В нем еще много рудиментов картезианства. Поэтому уделяю так много внимания историческому ее возникновению и ее оценкам разными мыслителями.

Гегель и кризис оснований философии - прорыв Духа в новые пространства познания.

Рассел и кризис оснований математики - капитуляция перед этими пространствами.

Сегодня общественное самосознание не идет дальше необходимости такой капитуляции. Нам (вам) предстоит взломать этот барьер развития человеческого Духа.

Но задержусь еще не Критике "Анти-Гегеля".

Цитата:

К этой второй категории критики относится и сочинение Бахмана против Гегеля. Уже с самого начала своим возражением против учения Гегеля о тождестве религии и философии Бахман обнаруживает непонимание гегелевского определения понятия тождества. Иначе он не мог бы считать убедительным доводом против этого тождества пример людей, которые имеют религию, не философствуя. Пример этот сам по себе является негодным, ибо у людей, не имеющих философии, например у женщин [ Улыбка - МИБ.], религия как раз и является их философией. Суть дела в том, что понятие тождества, согласно Гегелю, не только не исключает понятия различия, но, напротив, по существу включает его в себя; тождество не гасит свет рассудка, не отменяет различия; оно есть тождество лишь как тождество различий. Поэтому, когда Гегель утверждает тождество двух предметов, этим не сказано, будто между ними нет различия, будто они представляют собой безоговорочно одно и то же, будто они не могут выступать в мире как особые формы. Но понятие тождества в этом значении — одно из существеннейших, если не самое существенное понятие гегелевской философии, ибо оно является лишь формальным выражением абсолютной идеи этой философии, выражением того, что субстанция есть [не объект только, но и - МИБ.] субъект, т. е., говоря популярно, что бог является по существу личностью, неким различающим себя внутри себя самого единством. Вот почему тот, кто не понимает или (что почти одно и то же) неправильно понимает это гегелевское понятие, уже заранее лишил свою критику всякого доверия.

Подобно тому как во времена величайшего упадка Римской империи римские судьи и адвокаты, слыша имена знаменитых ученых-законоведов, думали, как сообщает Аммиан, что речь идет о заморских рыбах и яствах, так и Бахман, встречая в предложениях Гегеля слова “тождество”, “разум”, “логика”, всегда думает только, правда, не о чужестранных, а о самых обыкновенных отечественных продуктах собственных представлений, которые он частью имеет у себя в запасе, частью впервые создает из понятий своего противника, а потому естественно, что из этого конфликта между понятиями Гегеля и его собственными представлениями получается самая невероятная бессмыслица.

Так, по гегелевской, точнее, по бахманско-гегелевской логике, сам Бог “в своей вечной сущности до сотворения мира необходимым логическим процессом превращается в категорические и другие умозаключения, сам себя определяет, разделяет, судит, доказывает для того, чтобы в конце концов найти себя как абсолютную идею”.

Понимание это совсем в том стиле, в каком Спинозу упрекают за то, будто в его философии, - поскольку, согласно Спинозе, все вещи существуют в самом Боге, - Бог сам себя ест, переваривает и выделяет в виде экскрементов.

У нас будет не один случай убедиться, что Фейербах ясно понимает, что предмет философии - бесконечное понятие, но он не улавливает логики этого понятия, не может применять ее сознательно. То же мы видим впоследствии и у Маркса. Однако, здесь он очень верно отмечает конфликт у Бахмана, как конфликт между представлением и понятием.

Далее - очень важные материалистические соображения Фейербаха.

Цитата:

При представлениях Бахмана о логике и разуме, который является, по его мнению, “особым направлением нашей духовной деятельности, нуждающимся для собственного развития в поддержке всех других её направлений, как и всего искусного аппарата, называемого нами нашим телом”, как из бахманской, так и из гегелевской логики необходимо следует (в этом пункте обе логики удивительным образом совпадают и находят общий язык), что гегелевская логика вообще и значение, какое придает ей Гегель, представляется Бахману чем-то чисто фантастическим и эксцентричным. В идее тождества логики и метафизики Бахман не замечает ничего другого, кроме “волшебного блеска, легко подкупающего юность, и без того обычно стремящуюся ввысь”.

Надо сказать, что в данном случае Бахман все же вполне заслуживает прощения, так как эта идея вызывает затруднения даже в умах, понимающих Гегеля лучше Бахмана.

Для пояснения этой идеи скажем поэтому только следующее: если законы мира не являются вместе с тем также и законами нашего мышления и, наоборот, если всеобщие и существенные формы, с помощью которых мы мыслим, не являются вместе с тем всеобщими и существенными формами самих вещей, то вообще невозможно никакое реальное познание, никакая метафизика. Но тогда мир есть какое-то абсолютное зияние, какая-то абсолютная пустота, абсолютная бессмыслица, и этой абсолютной бессмыслицей, этим существующим ничто, этим гнилым белым пятном оказывается и сам наш дух. Наш разум был бы в таком случае не более чем химерой, измышлением какого-то абсолютного неразумия.

Однако что дает нам основание для такого предположения? Разве мы погружаемся в волны мирского моря только до сердца, по горло или даже только до пупа, а не наоборот, выше ушей? Разве наш дух, или самость, или как можно его ещё назвать, есть какое-то ничто, находящееся вне мира и движущееся в ничто? Разве сотканное нашим мозгом не имеет внутренней связи с великой тканью Вселенной? Разве именно в глубине нашей субъективности мы не свободны от границ субъективности? И не является ли дух самой сокровенной глубиной Вселенной? Не находимся ли мы в каждом акте жизнедеятельности в один и тот же момент в себе самих и вместе с тем вне нас? Разве во внешнем мире мы не в себе самих, а в нашем внутреннем мире — в то же время не в реальном мире?

Если даже понимать мышление только как силу, и именно как какую-то особую силу, то оно все же является некоторой реальной, положительной, имманентной человеку субстанциальной силой; некоторой силой, благодаря которой человек только и является человеком, силой, которая не может в нем отсутствовать, без которой он перестает быть самим собой. Следовательно, мышление — сила, без которой нет и не может быть человека, ибо человеческое бытие есть бытие человека; сила, которая, таким образом, сама конституирует бытие человека, с которой его бытие существенно связано.

Итак, является ли наше бытие по отношению к миру, к природе, к объективности (или как ещё можно это назвать и понять) чем-то акцидентным, не есть ли оно, напротив, бытие, с необходимостью содержащееся в бытии природы и в её сущности? Не является ли, следовательно, мышление как сила, конституирующая наше бытие, силой неакцидентной также и по отношению к бытию и сущности объективной действительности? Не есть ли это бытие в бытии? Является ли эта сила внемировой силой или, напротив, одной из сил, врожденных, имманентных самому миру? Разве не является мышление силой в такой же мере объективной, реальной, как и субъективной?

Разве мысль о том, что всеобщие существенные определения мышления (те определения, посредством которых мышление есть мышление) представляют собой в то же время и общие существенные определения вещей и что, следовательно, логические формы являются и то же время метафизическими определениями, выражающими и содержащими внутреннюю природу вещей,— разве это только иллюзорная мысль?

Если логика не является в то же время и метафизикой, в таком случае, что бы мы ни делали, мы не могли бы прийти к метафизике. Тогда метафизика могла бы быть нам подарена разве только богом во сне?!

Не выражает ли, следовательно, идея единства логики и метафизики саму природу мышления, ибо она адекватна природе мышления? Не лежит ли эта идея в основе всякой глубокой философии? Не сделал ли Гегель лишь то, что вывел эту идею из неизвестности и, выразив словами, довел до нашего сознания? Не являются ли уже категории Аристотеля, в числе которых он сам называет пространство и время, определениями логическими, поскольку они есть утверждения, предикаменты, применяемые нами в мышлении и разговоре, но вместе с тем и определениями метафизическими, поскольку они касаются самих вещей, обозначают и выражают реальные их свойства?

Но если общие определения мышления есть в то же время реальные определения, не являются ли они в таком случае общими сами по себе? И не являются ли они в качестве всеобщих определений самих по себе более высокими по происхождению, чем мы сами и вещи вне нас? Не божественного ли они происхождения и сущности?

Однако не смешное ли это недоразумение — думать, что если логико-метафизические определения в их целокупности, в их абсолютности, короче, такие, какими они являются в их действительной сущности, будут превращены в определения божественной сущности, то они и такими, как их изображает философ, какими они выступают одно за другим в явлении, на бумаге, короче, в их конечности, разъединённости и обособленности (с необходимостью придаваемой им в научном изложении), тоже будут превращены в определения бога? Если мы превращаем моральные определения человека, взятые в их целокупности и абсолютности, в предикаты бога, бога же, взятого в определении абсолютного добра, в принцип морали, не смешно ли сделать отсюда заключение, что в таком случае добродетели также и в том виде, как они последовательно различаются и подробно определяются в компендиуме морали — добродетели целомудрия, умеренности, честности, бережливости, патриотизма, родительской любви и т. д. — превращены тем самым в предикаты бога?

Да уж лучше бы Бахман упрекнул Гегеля в том, что бог, согласно гегелевской логике, состоит из трех томов, в первом из которых 334, во втором 282 и в третьем 400 страниц, так что содержание бога составляет нетто 1016 страниц и, следовательно, бог впервые в своей жизни увидел свет в счастливый год 1813-й в Нюрнберге, у Шрага. Тогда, быть может, прямо через эту последовательность своих выводов Бахман пришел бы к осознанию нелепости своих представлений.

В наших жилах течет космическая пыль! Альфа и Омега материализма.

Share this post for your friends:
Friend me:

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать это HTMLтеги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>