Внутрипартийные дискуссии о рабочем самоуправлении: революционный романтизм и первые шаги национал-большевизма - 1

Чураков Д. О.

Еще совсем недавно любые рассуждения о неоднородности большевизма жёстко критиковались (1). Та же участь ждала и попытки вскрыть возможные противоречия во взаимоотношениях большевиков с рабочими (2). Взаимоотношения "класса-гегемона" с "его авангардом" трактовались как ровные и поступательные. Однако, такая схема, как минимум, страдала упрощенчеством. Позиция большевиков в рабочем вопросе на протяжении 1917—1918 гг., да и потом не раз кардинально менялась. Подчас происходившие перемены обуславливались как раз неоднородным и противоречивым характером большевизма, различные течения которого роль в революции рабочего видели по-своему. Неоднородность же эта не была чем-то случайным и коренилась в глубоких психосоциальных сдвигах в среде самого пролетариата, а так же тех тенденциях эпохи, часть из которых вскоре станут определять лицо всего постреволюционного режима.

Сложный характер становления большевистской доктрины по рабочему вопросу виден уже на примере центрального лозунга революционной пропаганды большевиков о рабочем контроле над производством. Вопреки известному мнению, его авторство принадлежало не им. Требование рабочего контроля было подхвачено большевиками вслед за тем, как с ним начинают выступать сами рабочие (3). При этом у большевиков долгое время не было единого понимания не только самого лозунга рабочего контроля, но и того, какие рабочие организации должны были его осуществлять. Но и позже, когда он прочно вошёл в арсенал большевизма, его суть и основное содержание были предметом острой полемики внутри партии. Всё это позволяло Н. Осинскому потом утверждать: "...Если спросить себя, как же представлялась до 25 октября нашей партии система рабочего контроля в целом, и на почве какого хозяйственного порядка её думали построить, то мы нигде не найдём ясного ответа" (4). О том же писал некоторое время после прихода большевиков к власти и Лозовский: "Рабочий контроль, — подчёркивал он, — был боевым лозунгом большевиков до октябрьских дней. Но, не смотря на то, что рабочий контроль фигурировал на всех знаменах и во всех резолюциях, он был покрыт какой-то мистической таинственностью. Партийная пресса мало писала об этом лозунге и еще меньше пыталась вложить в него какое-нибудь конкретное содержание, и когда грянула октябрьская революция и пришлось точно и ясно сказать, что такое рабочий контроль, то обнаружилось на этот счет большие разногласия среди самих сторонников этого лозунга" (5).

Следствием и одним из важнейших проявлений подобной неразберихи становится дискуссия вокруг законодательного закрепления рабочего контроля в момент прихода большевиков к власти. В своём первом публичном выступлении после переворота Ленин провозгласил учреждение подлинного рабочего контроля одной из принципиальнейших задач состоявшейся революции (6). Планировалось, что декрет о рабочем контроле, наряду с декретами о Земле и о Мире, будет принят на II Всероссийском съезде Советов. На заседании руководства партии 21 октября было решено подготовить специальные доклады по этим вопросам (7). Несколькими днями раньше ЦК РСДРП(б) дало специальное поручение Милютину, чтобы тот подготовил соответствующий проект декрета о рабочем контроле (8), однако на самом съезде ничего подобного принято не было, что выдавало возникшие в большевистском руководстве трения. Эта ситуация существенно снижала статус закона о рабочем контроле по сравнению с декретами II съезда. В позиции иных партийцев в начале ноября чувствовалась явная неудовлетворённость: "Есть два декрета, о мире — для солдат и о земле для крестьян, а для рабочих нет" (9).

Вероятно, внутрипартийную дискуссию, возникшую вокруг закона о рабочем контроле можно считать первой в послеоктябрьской истории большевизма. Её началом послужило появление примерно 26—27 октября 1917 г. проекта, написанного Лениным. Учитывая изложенную в нём позицию, а так же позицию, в дальнейшем занятую Милютиным, можно предположить, что причиной, по которой закон о рабочем контроле не был принят на Съезде, были противоречия между ленинской и "милютинской" трактовкой этого вопроса. Заставляет задуматься так же то обстоятельство, что официально работать над положением о рабочем контроле было поручено именно Милютину, и, тем не менее, Ленину, несмотря на горячку первых дней революции, пришлось взяться за это самому, что само по себе говорит об остроте вопроса. Иначе зачем Ленину понадобилось бы его брать под свой контроль? Известно так же, что Милютин принадлежал к числу "мягких" большевиков. Тем самым дискуссия о рабочем контролем становилась своеобразным продолжением дооктябрьских столкновений по поводу зрелости русской революции и необходимости вооружённого восстания в столице.

По словам Г.В. Циперовича, дискуссия велась в основном с двух полюсов: между теми, кто считал необходимым переход от "стихийного контроля к государственному" и более умеренной ленинской позицией (10), предусматривавшей "только один путь преобразований снизу, чтобы рабочие сами выработали снизу новые основы экономических условий" (11). Н.К. Крупская в своих воспоминаниях упоминает о проходивших в те дни в Смольном консультативных совещаниях комиссии под председательством Ленина, целью которых было согласовать возникшие между сторонами разногласия. В работе комиссии принимали участие М. Томский, А. Шляпников, В. Шмидт, Глебов-Авилов, Лозовский, Ципирович и другие. "Часть товарищей говорила о необходимости государственного контроля, — вспоминала Крупская, — который бы заменил собой стихийный рабочий контроль, который сплошь и рядом переходил в захват фабрик и заводов, шахт и рудников, другие считали, что не на всех фабриках надо вводить контроль, а только на более крупных металлообрабатывающих, на железных дорогах и пр.". Но Ленин в этой дискуссии занял совершено определённую позицию: инициативу низов нельзя суживать ни в коем случае. По свидетельству Крупской, комиссия согласилась с позицией Ленина, и соответствующий закон был принят (12).

Но фактически, все эти свидетельства современников не передают всей остроты возникших тогда противоречий и их характера. Достаточно сказать, что в конечном итоге на заседании Комиссии труда совместно с представителями пролетарских организаций 5 ноября (13) и в Петроградском Совете профсоюзов 9 ноября 1917 г. (14) обсуждалось уже не две, а четыре платформы. Помимо ленинской, это были платформы ЦС ФЗК, Ю. Ларина и В. Милютина, а так же Временного ЦК Союза металлистов. Суть развернувшихся в эти дни обсуждений сводилась к тому, каким же должен быть контроль — государственным или рабочим (15). Наиболее жесткой критике подвергся именно ленинский подход, дававший наибольший объём прав низовым звеньям системы Советов и фабзавкомам на предприятиях. Характерно так же, что в ходе дискуссии не государственный орган, а руководители самих рабочих организаций предлагали такие варианты будущего закона, по которым рабочему контролю в Советской системе места практически не оставалось.

Когда вопрос о рабочем контроле, наконец, 14 ноября был внесён в повестку дня ВЦИК, дискуссии шли уже не о том, развивать ли самостоятельное рабочее движение или нет, а о том, использовать его потенциал, пока невозможно наладить государственную плановую экономику, или даже в той кризисной ситуации, в которой оказалось народное хозяйство страны, этого лучше не делать, чтобы не разбудить в рабочих анархо-синдикалистских тенденций. Так, Милютин, выступавший теперь основным докладчиком по проекту, разъяснял необходимость его принятия тем, что "жизнь обогнала нас", поэтому необходим манёвр, уступка рабочим, с тем, чтобы ближе подойти к заветной цели централизованного социалистического производства, а уже потом полностью отказаться от хозяйственной инициативы, идущей снизу, из трудовых коллективов.

Доработанное Положение о рабочем контроле по результатам обсуждения было проголосовано и принято ВЦИК на том же заседании 24 голосами против 10 и на следующий день было обнародовано в печати. Однако в таком, "беспомощном" и "случайном" по определению Ленина (16), виде закон о рабочем контроле не мог оказаться долговечным (17). Его принятие не поставило точку во внутрипартийных дискуссиях о самостоятельном рабочем движении, а лишь означало переход их на новый этап. Если в предшествующие дни свою позицию высказывали лишь верхи партии, то теперь дискуссия распространилась на широкие партийные массы, точнее на среднее звено партийного и нового хозяйственного аппарата. Фактически не затихая, она продолжалась всю зиму 1917—1918 гг., несколько вспышек дискуссии приходится на весну и лето 1918. В ходе неё свою позицию обозначили отраслевые и региональные профсоюзные организации, советские и хозяйственные органы и партийные организации губернского и уездного уровней.

Так, уже через два дня после принятия постановления о рабочем контроле 16 ноября 1917 г. вопрос о будущем рабочего движения в новых условиях обсуждался Московским областным комитетом рабочих-металлистов. В ходе прений вновь прозвучало, что, хотя инициатива рабочего контроля и может исходить от пролетарских организаций, но в целом функции по управлению производством они брать на себя не должны (18). Эта же проблема поднималась 23 ноября 1917 г. на I конференции фабзавкомов металлообрабатывающей промышленности, и 1 декабря 1917 г. на заседании Центрального Бюро профессиональных союзов Москвы (19). В ЦК союза металлистов обобщались идущие с мест предложения, из которых видно, насколько вопрос о самостоятельной роли рабочего класса живо интересовал низовые организации союза, причём не только в Москве, но и в других регионах России, в частности на Урале, где он так же выступал значимой общественной силой (20). Близкие проблемы волновали руководителей региональных отделений и другого мощного профсоюза - текстильщиков. Так же, как и при обсуждении декрета о рабочем контроле, дискуссии последующих месяцев позволяют проследить две позиции. Одна сводилась к большей или меньшей поддержке уже существовавших рабочих организаций. Другая — к необходимости их приспособления к потребностям "рабочего государства". Постепенно более жёсткая, централистская позиция утверждалась в качестве основы официального курса новой власти. Одним из центральных форумов, на котором курс на огосударствление самостоятельных пролетарских объединений получил официальное закрепление, стал I Всероссийский съезд профессиональных союзов. По существу, на нём в центре обсуждения оказывался вопрос о наведении в промышленности централизованного порядка и ликвидации революционной вольницы рабочих организаций. То есть именно тот вопрос, о который споткнулось министерство труда Временного правительства. На профсоюзном съезде он решался двояко: с одной стороны ставилась задача подчинить профсоюзной бюрократии "независимые ни от кого" фабзавкомы, с другой стороны сами профсоюзы намечалось подчинить хозяйственной деятельности государства (21).

Необходимость и одной, и другой меры вызывала немалые сомнения. Против подчинения фабзавкомов профсоюзам выступала не слишком многочисленная, на настойчивая когорта деятелей фабзавкомовского движения, апеллировавшая к наиболее радикальным лозунгам. После принятия на I Всероссийской конференции фабзавкомов решения о разграничении компетенции и ответственности между фабзавкомами и профсоюзами, взаимоотношения между этими двумя организациями рабочего самоуправления стали более ровными (22). Но когда речь зашла о том, кому теперь достанется право распоряжения национализированной собственностью, старые распри оживились с новой силой. Показательна в этом отношении позиция, занятая центральным органом фабзавкомовского движения журналом "Новый путь". Выступавшие на его страницах авторы вовсе не отрицали необходимости слияния двух рабочих организаций. Но базой такого объединения они видели не профсоюзы, а фабзавкомы. Разумеется, в их понимании, речь шла не о подчинении одной организации другой, а о своего рода "равноправной коалиции". Строительство её мыслилось плавным, постепенным процессом, без потрясений и ущемления прав какой-либо стороны (понятно, что, прежде всего фабзавкомов) (23). Свои противники были и у идеи огосударствить профсоюзы. Уже на съезде с критикой в ее адрес выступили профсоюзники-практики (24). Острая полемика на съезде вспыхнула и по проблемам взаимоотношения фабзавкомов и профсоюзов (25). Но общие настроения делегатов были максималистскими, и огосударствление получает статус официальной политики нового режима.

Столкновения сторонников разных подходов к определению положения рабочих организаций в новых условиях продолжались и потом, на VI конференции фабзавкомов Петрограда, IV конференции профсоюзов, Московской областной конференции фабзавкомов, II конференции рабочих организаций Костромы, I областная конференция фабзавкомов текстильной промышленности Ярославля и позже на других форумах. Но решающий (хотя и не последний) бой по этому вопросу произошёл на I Всероссийском съезде Советов народного хозяйства. Съезд проходил в Москве с 25 мая по 4 июня 1918 года. Его состав был достаточно представительный: 252 делегата от 5 областных, 30 губернских и значительного числа уездных Совнархозов. Решениями съезда рабочее самоуправление если и не упразднялось окончательно, то сохранялось лишь в пережиточных, часто символических формах. Приоритет полностью отдавался хозяйственным органам нового государства (26).

Анализ баталий внутри большевиков по рабочему вопросу заставляет обратить внимание на одно немаловажное обстоятельство. Распространение дискуссий на провинцию и периферийные отряды партии не привело к её затуханию. Наоборот, она подчас приобретала ещё более острый характер. По мере укрепления режима, разногласия так же не спадали. Эти факты свидетельствуют о том, что за нюансами политических платформ стояли действительно существующие в обществе тенденции и потребности.

Такое предположение вполне естественно и, более того, на первый взгляд вопрос о характере реалий, нашедших отражение в дискуссиях о рабочем самоуправлении 1917—1918 гг. прост: за теми, кто отстаивал самостоятельность рабочих организаций, стояли традиции трудовой демократии и самоуправления романтического периода русской революции, на сторонников же огосударствления "работали" универсальные закономерности развития индустриального общества, требовавшие жесткого регулирования низозых звеньев хозяйственного механизма, вырванных из аграрного общества, особенно, в условиях войны (27). В этом смысле неоднородность большевистской доктрины и самой партии может пониматься как противоречие между её "демократическим", "революционным" крылом и крылом "консервативным", "бюрократическим".

При таком подходе легко объяснима и победа второго, противостоящего демократическим тенденциям революции крыла партии. Этатизм становится содержанием всей эпохи. Перемены в экономике и политической сфере вскоре проникают и в идеологию. Среди поборников этатизма были экономисты Б. Авилов, Н. Астров, Л. Кофенгауз, Г. Полонский, А. Соколов. Твердыми сторонниками государственного регулирования выступали такие представители торгово-промышленных кругов как В.А. Степанов, А.И. Коновалов и многие другие. Особенно активны на ниве социального моделирования в духе всеобщего этатизма в период революции были меньшевики. Взяв за основу опыт воюющих держав, прежде всего Германии, они настаивали на том, что только всеобщее регулирование способно спасти экономику страны. Решение этой проблемы, по их расчетам, было не под силу общественным организациям, и требовало вмешательства административного аппарата, наделённого всей полнотой государственной власти (28). Осознанно или нет, идеологией этатизма были заражены все силы, вовлечённые в борьбу за власть: от Керенского до Корнилова. Различалась лишь риторика, к которой приходилось прибегать непримиримым оппонентам для обоснования своих планов по усилению государственного вмешательства в экономику (29). В этом смысле в политике большевиков на усиление экономической роли государства можно видеть продолжение курса царского и Временного правительств (30). Своё добавлял и революционный романтизм иных деятелей большевистской верхушки (31).

Но надеяться, что "огосударствление" — это тот "золотой ключик", при помощи которого можно будет раскрыть все тайны большевистской стратегии, во что, похоже, поверили многие, не приходится. Дело осложняется уже тем, что политика огосударствления практически не встретила серьёзного сопротивления самих рабочих (32). Конечно, попытаться объяснить их поведение можно, как и склонны поступать апологеты нового "философского камня", репрессивной политикой большевиков. Увы, такое предположение очень далеко от истинного положения вещей. Огосударствления своих предприятий, будь то в форме национализации или секвестра, требовали сами рабочие. Но особенно участились подобные обращения после Октября. Подчас предложения рабочих по огосударствлению их предприятий имели самый что ни на есть радикалистский характер. Так, на заводе Михельсона, когда там сложилась остро критическая ситуация из-за недостатка рабочей силы, завком постановил, что единственным выходом может стать милитаризация труда.

Share this post for your friends:
Friend me:

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать это HTMLтеги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>