ЭРНСТ БЛОХ. Язык Гегеля

   От легкого или привычного не остается более и следа. Нет сомнений - Гегель тяжелый и неудобнейший среди великих мыслителей. Многие его предложения как сосуды наполненные насыщенным пламенным огнем, но сосуды не имеющие рукоятки. Зачастую обнаруживаются нарушения грамматики, а не то что чистота языка. Обычен упрек, что немецкие философы, исключая Шопенгауэра и Ницше, скверно писали. Уже у Канта есть нечто немыслимое, еще более у Гегеля. Но этого упрека более достойна иная сторона, используя это как средство представить себя по горло великим мыслителем. Так же часто у Гегеля находим шершавые и ломаные выражения, французские примеси, латинские дословности ("из ожидаемой вскоре диссертации господина Гото я усматриваю" = "из недавно подготовленной диссертации") - это еще не гармонизированное, лингвистически указывающее "Х" для некого "Y". Язык Канта чрезвычайно тщательный. Читатель легче замечает ценность такового, когда воспринимает его в поэзии, а не в философии, как, скажем, у Клейста сформированного прозой Канта. Язык же Гегеля выказывается везде, где читатель имеет сплошь проникающую терминологию. Музыка немецкого у Лютера оснащена внезапной наглядностью и ясностью, подобной вспышке молнии среди безоблачного неба, которая освещает, детализирует и охватывает весь ландшафт. Язык же Гегеля ломает обычную грамматику, потому что говорится нечто, к чему доныне грамматика не имела средств.

    Все это необходимо продумать. Гегель, тем что он мыслил неожиданно и ясно, долгое время испирировал мнение, что читатель хорош, когда касается неприглаженной красоты, которая чувствуется в немецком Гегеля - так обитает четкий центр в старом городе с изогнутыми переулками. В его языке, нередко швабском, часто находим народные выражения, при этом Гегель размышляет о человеке, и он, пожалуй в этом, как "рыба в воде". Или вдруг выступает жуткое немое образование языка, как из сна, в нереальной комнате с восковыми фигурами, как в танцующем обороте "Феноменологии духа": "этим указавается, что позади так называемого имущества, которое должно покрывать внутреннее, ничего не видим, если сами не идем за этим, равно так же этим будем видеть то, что есть что то сзади, что возможно видеть" (II, s.130). Или себя уничтожающая, демоническая бессмысленность языка ставшая чеканной, доверительной и диалектичной, когда Гегель сравнивает индивидуума, лишившего себя жизни, со спелым плодом, обладающим пустым алчущем правом. Но обнаруживается двусмысленность, которая положена в том, что это дело, а именно его жизнь, забирается себе: но брал жизнь, а схватил смерть. (II, s.274). Плотный и нашептывающий, тяжелый, пространственно переполненный язык, исходящий от Пиндара, хорового пения у Эсхила, из лона афинской готики, пересоздавал и возделывал друг юности Гегеля Гельдерлин. Гегелева же обширная разработка языка выдает великого мыслителя обращенного к духу всех времен, в разработке его говора есть дело до всего. Поэтому от могущественности такого мыслителя нельзя ожидать, что он будет излагать себя удобно как, скажем, Локк. Или еще более замечательный пример: то блистательной на все жалобы, то светской горечи, Шопенгауэра. И если не каждое предложение Гегеля, даже при старании, становится понятным читателю, то следует вспомнить, что не каждый драгоценный камень прозрачен. Следует сказать, что есть темноты, во-первых, как у Эль Греко свет в грозу, во-вторых как халтура. Первое есть адекватная позиция высказывающего и высказываемого, в полном смысле достижение, второе - дилетанство и напыщенность. В поэзии это различие всеобще известно: гетевское "Путешествие зимой" или "Путь странника в бурю" имеют темноту первично в составе и лишь постольку в языке, как волнующе-сумеречное содержание, тщательнейше переданное. Сам язык здесь такой же чистый как и в "Дикой розе", только не мальчик видит розу, а здесь символ жизни сосредоточен в бурю за тяжелыми утренними тучами. Равно так же и у Гегеля иное темное место воспринимается сердцем и признается, тем более что мыслитель, еще более чем поэт, имеет объективное основание в случаях, когда из тщательности он неясно говорит. Причем Гегель, а равно Гете нигде не застревает на темноте изложения - верность изображения прежде всего. Гегель же видит искомое как волей покоренное понятию. Эта стойкость познания несмотря ни на что, организует и уясняет, и не в "домашнем костюмчике". - Это не язык Гамана, который здесь неуместен. Язык Гегеля необходим и существенен везде, где необходимо познать путь развития и он востребован до сих пор.

Share this post for your friends:
Friend me:

ЭРНСТ БЛОХ. Язык Гегеля: 2 комментария

  1. Да ещё в русском переворе, виноват, "переводе".

    Впрочем , главное (?) в Гегеле высказал Ленин.
    За что того Гегеля (и Ленина заодно)
    на дух не перносят и либералы и диаматы.

    Все на свете имеет две стороны

    Всякая крайность нехороша; все благое и полезное, доведенное до крайности, может стать и даже, за известным пределом, обязательно становится злом и вредом

    Всеобщая вера в революцию есть уже начало революции

    Идеи становятся (неодолимой материальной ) силой, когда они овладевают массами


    Это к вопросу: что "первично" ?
    Монетная и мёртвая материи для соображалок либеральных ш... и лепета диаматных мракобесов.

    Или всё-же
    Гегелево единство разума коммунаров и живой материи.

  2. Язык, речь имеют 4 аспекта, среди которых есть замысел (логика). Если в логику не влезать, то всё остальное для болтунов.

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать это HTMLтеги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>